Как матери посадить в тюрьму сына за наркотики?

Содержание
  1. «Я настояла, чтобы сына посадили в тюрьму по 328-й». Две мамы наркоманов рассказывают о детях, выступая за и против ужесточения
  2. «Мама, я скоро умру»
  3. «Здесь ничего страшного: это бывает один раз в месяц»
  4. «Вам нужно приехать на опознание»
  5. «За тюрьму и ужесточение»
  6. Пересмотреть приговор в связи с мягкостью, увеличить срок с 3 до 9 лет
  7. «Мне здесь невыносимо, но вину не признаю»
  8. «За лечение и смягчение»
  9. Краткий ликбез
  10. Матери против 228-й
  11. «Им хочется красиво жить»
  12. «Я им сказала: нормальный парень, отпустили бы»
  13. «Двухминутные преступники»
  14. «Никто из нас не говорит, что наркотики — это хорошо»
  15. Залина Каширская, адвокат:
  16. Как год условно превратился в восемь с половиной лет колонии усиленного режима
  17. Мама осужденного: «Я не говорю, что нужно всех оправдывать и отпустить в зале суда…»
  18. От группы в соцсетях — к настоящей борьбе

«Я настояла, чтобы сына посадили в тюрьму по 328-й». Две мамы наркоманов рассказывают о детях, выступая за и против ужесточения

Как матери посадить в тюрьму сына за наркотики?

Татьяна Ошуркевич

Мы встречаемся с Инной Н. на «Комаровке». Женщина смотрит по-доброму, пока не вспоминает о сыне. В ее глазах медленно нарастают обида и едва мелькающая злость. Она говорит, а со стола незаметно исчезают салфетки.

К концу нашего разговора их почти не остается. «Я сказала следователю: пусть его посадят в тюрьму, там он точно колоться не будет. Про центры помощи я не знала. Сын умер.

Спрашиваю: почему распространители не заслуживают того же?»

Это одна из сотен историй материнского отчаяния, которое столкнулось с цифрами 328. Кто-то из них потерял ребенка из-за наркотиков, кто-то теряет его, каждый день ожидая из тюрьмы. Мы поговорили с двумя женщинами и выслушали разные мнения о смягчении приговоров по антинаркотической статье.

— Вы, пожалуйста, не называйте мою фамилию и меня не показывайте. Я работаю педагогом, у нас только соседи знают о произошедшем. Нам жить как-то нужно дальше, хоть и тяжело. Я и вам сейчас расскажу — снова расстроюсь, — просит Инна Н., когда мы заходим в кафе. Она долго собирается с мыслями и наконец начинает свой рассказ.

«Мама, я скоро умру»

— Перед утром, когда Максим умер, он пришел ко мне в полночь забрать набор стаканов. Я сложила ему ссобойку, он ушел. Возвращается. Говорит, хочет забрать колонки. Мне теперь кажется, что попрощаться вернулся… Смотрит, спрашивает: «Мама, ты хоть скучаешь по мне когда-нибудь? Я когда нормальный, тебя все время вспоминаю…»

Его не стало утром. Я узнала об этом через сутки, мне целый день никто не сообщал. Соседи вызвали милицию: Ира, его жена, так сильно кричала. Приехали, вскрыли дверь. А она сидит над ним — восьмой месяц беременности — и ревет. Его забрали в морг, ее — в больницу. Мы боялись, что потеряем ее и ребенка. А теперь Марку 4 с половиной годика — столько же, сколько нет сына…

«Здесь ничего страшного: это бывает один раз в месяц»

— Максим с детства был очень любознательным ребенком, спокойным. А потом стал расти, пошустрел, все ему хотелось узнать. Я много работала, уделяла сыну внимание на каникулах — мы с ним все-все объездили.

Он окончил колледж, потом постоянно работал. Говорят, что наркоманы выносят вещи из дому. У меня все осталось на месте, такого и близко не было.

Максим трудился до последнего: никогда не скажешь, что с ним что-то было не так.

Я узнала о зависимости, когда ему исполнился 21 год. Он тогда сломал палец на руке, мы повезли его в больницу. Медсестра делала обезболивание, вышла, посмотрела на меня, спрашивает: «Вы знаете, что ваш сын колется?» Тогда еще в нашей стране про наркотики не слышали.

Знали, что это существует где-то далеко, но казалось, что не у нас. У всех шок. Наша семья очень интеллигентная, все врачи. Мы дружно жили, между нами никогда не было ругани. И вдруг начинается ад.

Представьте, когда это твой единственный ребенок и до тебя доходит, чем все кончится…

Вышел, я спросила, а он успокаивает: «Мама, здесь ничего страшного, это бывает один раз в месяц». Я начала читать литературу, пришлось разбираться в наркотиках. Руки его смотрела постоянно.

Чистые — тогда успокаиваюсь. Однажды он собирался на работу, вышел покурить. Возвращается, а у него на верхней части ладони капелька крови. Никогда не видела, чтобы он употреблял что-то при мне.

Это он меня так оберегал, по-своему.

Мы несколько раз клали его в больницу. Помещали в психоневрологический диспансер. Максим лечился три месяца, но это не помогало: больше девяти месяцев никогда не мог продержаться. Выходил, видел тех же друзей, и все шло насмарку. Мы думали даже сменить квартиру и окружение. Но это кажется, что все так просто.

«Вам нужно приехать на опознание»

— Первый раз его посадили в тюрьму на семь лет. В суде сказали: за распространение. Вышел, держался год, работал. Потом — снова срыв. Через два года опять задержали на «Пушкинской». Нашли с собой наркотики. Максим сказал, что купил для себя. Они хотели его отпустить, но я настояла: «Пусть посидит».

Понимаете, это была единственная надежда на то, что он не будет колоться. Перед судом собрала ему одежду, принесла и сказала: «Максим, я не пойду на суд, не хочу больше позориться». Наверное, это было жестоко. Тогда его посадили на три года. Вышел — ни слова обвинительного мне не сказал. Со всем смирился.

Он не говорил, что ему тяжело, хотел вылечиться, но не знал, что делать. Ближе к смерти попал в сильную зависимость. Он случайно встретил на улице парня из верующего центра реабилитации. Там пытались привести его психику в норму. В церковь начал ходить. А потом перестал: решил, раз не употребляет, так будет и дальше. За год до смерти сорвался… Ира была беременна, а он употреблял наркотики.

Я все время говорила: «У тебя будет ребенок — иди снова в реабилитационный центр. Не пойдешь — пальцем для тебя не пошевелю». Я же думала, что он послушает… Не пошел. В последние годы уже понимал, что идет на дно. Уволился с работы, начались непонятные звонки по телефону с односложными ответами: «Да», «Хорошо». Помню, заглянул как-то ко мне, говорит: «Мама, я скоро умру».

Я уже не помню, кто и откуда мне позвонил. Сказали: «Такой-то здесь живет?» Говорю: «Живет». Ответ: «Вам нужно приехать в морг на опознание». Забрали. Похоронили на следующий день. Больше я не помню.

«За тюрьму и ужесточение»

— Я знаю, что сыну могли помочь только центры реабилитации. Дело не в вере, а в том, что человек знает, где найти поддержку. О таких местах у нас просто не говорят, молодежь не в курсе.

Я считаю, если человек употребляет, его нужно изолировать — пусть это будет даже тюрьма. Если его хорошо не перетряхнет, он ничего не поймет.

А может быть, если бы я знала о реабилитации раньше, не отправила бы сына в тюрьму.

Я точно поддерживаю ужесточение наказания для распространителей, даже если бы одним из них был мой ребенок. Тот, кто это делает, понимает: человек от них погибнет. Это убийца, и возмездие ему должно быть соразмерным жизни человека.

Пересмотреть приговор в связи с мягкостью, увеличить срок с 3 до 9 лет

Четыре года назад сына Валентины Евгеньевны арестовали. Игорь выходил из метадоновой программы — терапии наркомании, в которой вместо наркотика назначают метадон. У него нашли шприц, обвинили в хранении малой дозы метадона и посадили на три года.

Через год приговор изменили «в связи с мягкостью» — и дали девять лет тюрьмы. Мама Игоря рассказывает, что это было сделано после ужесточения антинаркотического декрета 2014 года. Валентина Евгеньевна не верит в виновность сына, он свою вину тоже не признает.

Чтобы узнать ее историю, мы приехали к женщине в Жлобин.

— Нам врачи говорили: памятник вам нужно ставить. Сын такой ответственный: три года продержался, мы через неделю его с учета снимаем. И тут на последней неделе — срыв… — начинает рассказывать женщина. — Когда его посадили, думала, умру.

Узнала, что я такая не одна, на душе стало легче. 14 марта будет четыре года, как он сидит. Ему говорят: признаешь вину — дадут «химию», досрочно могут освободить. У него ни одного замечания нет! А он не хочет.

Говорит: «Мама, как я это сделаю, если я невиновен?»

«Мне здесь невыносимо, но вину не признаю»

Валентина Евгеньевна сидит в окружении фотографий, судебных бумаг и жалоб. Все это занимает столько места, что на диване едва хватает пространства для двух человек.

Она торопливо показывает фотографии сына, поднимается и убегает за новыми папками. Возвращается, старательно, по несколько раз вычитывает выделенные в приговоре фразы.

Кажется, верит, что эти ритуалы помогут что-то изменить.

— Он с детства был стеснительным — и в школе, и в санаториях. На уроках всегда был тихим-тихим. До 16 лет даже никаких вредных привычек не было. Потом заболел мой муж.

Я ездила в Москву, чтобы немного заработать и помочь. Думала платить соседям, чтобы присматривали. Игорь сказал: «Мама, зачем нам деньги отдавать? Я сам буду ухаживать».

Очень его любил… Муж умер, мы ходили на кладбище каждый день, он все это время не мог спать.

На кладбище все и случилось. К нему подошли два парня, спросили: «По папе плачешь? Не спишь? Мы дадим порошок — все будет хорошо». Это был героин. Сын стал зависимым с первого раза. Перестал гулять, полгода сидит дома. Летом признался: «Вези меня куда-нибудь, я хочу быть нормальным». А у него мечта была — машины строить…

Врачи отправили в «Новинки». Мы полежали 30 дней, приехали, вроде держится. Через время — снова срыв, опять больница. И так 20 раз. По нему не скажешь, что он наркоман. У тех зубов нет, худющие. У моего же быка — 105 килограммов.

Только ползуба выкрошилось: героин — очень сильный наркотик. Мы пробовали ставить капельницы, кодировать. Два года продержался. Счастливые стали, разбогатели за это время. Он окончил техникум, женился, сын родился. И — сорвался снова.

Я тогда дурой была, пошла к начальнику милиции, говорю: «Может, на годик его в тюрьму посадить?» Мне вставили мозги, рассказали о верующем центре реабилитации.

Он и туда поехал, все прошел, начал давать лекции в институте, купил машину, открыл предпринимательство. Переоценил себя, еще не окреп, а решил помогать другим. За одним таким парнем, как он, присматривал.

Тот сорвался, Игорь — вместе с ним. А мы же три года стояли на учете, нам последняя неделя оставалась…

Я не знала, что делать. Собирала информацию обо всем, что могло помочь. Мне рассказали о метадоновой программе. Игорь вообще не сопротивлялся, все выполнял. Врач говорил, таких дисциплинированных не видел: Игорь сам к нему приходил и просил уменьшить дозу.

В тот день он должен был съездить на программу и вернуться, чтобы отвести ребенка в садик. Долго не возвращался. Позвонил мне, сказал коротко: «Мама, я в милиции». Мне потом рассказали, что сын вынес во рту сироп и передал женщине. В кармане нашли пустой шприц. Медсестра же сказала: говорить ему ничего не мешало.

Отпечатки у него не брали, анализ слюны не делали. Но дали три года. Через год звонит мне: «Мама, пришла отмена приговора». Я счастливая, кричу: «Говорила же, что разберутся». А он отвечает: «Там написано, что в связи с мягкостью нужно пересмотреть». Новый суд, приговор — «считать виновным с целью сбыта, но без цели наживы».

Девять лет.

Игорь вину не признает, я уверена, что он невиновен. Он и перед вашим приездом звонил. Говорю ему: «Подумай, может, признаешь?» Отвечает: «Мама, мне здесь невыносимо, но я не могу, ничего не делал». А у меня сердце болит, зубы от нервов повыпадали.

«За лечение и смягчение»

— Я за то, чтобы распространителей сажали на большие сроки. Я против любого наркотика, но за справедливые суды. Употребителей надо лечить, а не сажать. Чем им поможет тюрьма? Я своего сына спасала по больницам, возила по центрам. Ему помогла метадоновая программа — пусть люди о ней узнают.

Мы ездили к министру Караеву, просили пересмотреть хотя бы те дела, в которых люди не признают вины. Нам обещали изменения, сказали не волноваться. А как я могу не переживать?

Краткий ликбез

28 декабря 2019 года антинаркотическому декрету №6 исполнилось пять лет. Декрет «О неотложных мерах по противодействию незаконному обороту наркотиков» Александр Лукашенко подписал в конце 2014-го.

Тогда в Беларуси появились новости о спайсах и последствиях их употребления: доходило даже до того, что под ними люди начинали выкалывать глаза.

Главными изменениями декрета стало следующее: он увеличивал сроки за сбыт наркотиков группой лиц и в составе организованной группы, снижал возраст уголовного наказания за наркотики с 16 до 14 лет, вводил наказание за сбыт наркотиков, который повлек по неосторожности смерть человека, — до 25 лет лишения свободы.

Под его действие попала молодежь, которую осудили на большие сроки по «наркотической» статье. Тогда появилось «Движение матерей 328». Женщины требовали, чтобы дела их детей пересмотрели. Они не прекращают добиваться этого и сейчас.

В октябре Совет при президенте одобрил проект «Концепции совершенствования юстиции для несовершеннолетних». Речь также шла о восстановлении правосудия для разрешения уголовно-правовых конфликтов с участием несовершеннолетних.

В декабре Александр Лукашенко высказался о статье 328. Он подчеркнул, что в правоприменительной практике надо четко разделять наказание.

— Одно дело — производить, другое дело — распространять, а третье — употреблять. Наверное, мы недооценили то, что употребление наркотиков — это болезнь. Болезнь вредная, хуже, чем пить, курить.

И с этим страшным злом надо бороться, и мы боремся и приняли жесткие решения. Матерям надо было тогда беспокоиться за своих детей, — сказал он.

— С другой стороны, посмотрев на действие наших законов, на их жесткость, мы видим, что где-то, наверное, можно отступить с теми, кто попал в эту беду в плане употребления наркотиков.

Президент дал поручение, чтобы на рассмотрение главы государства внесли предложение о помиловании отдельных осужденных по статье 328 УК.

По данным МВД, на 15 ноября 2019 года в Беларуси насчитывалось около 88 тыс. наркозависимых. В качестве обвиняемых по статье 328 УК привлечено 1870 человек. 28 несовершеннолетних из них содержалось под стражей.

Источник: https://news.myseldon.com/ru/news/index/222569169

Матери против 228-й

Как матери посадить в тюрьму сына за наркотики?

В попытке заработать на карманные расходы или купить новый айфон вчерашние школьники, часто несовершеннолетние, становятся расходным материалом в разработанной наркодилерами схеме, где им отведена роль легкой добычи для правоохранительных органов

Истории этих матерей написаны будто под копирку. У каждой из них сын отбывает срок в колонии за совершение преступления по статье 228.1 п.4 (покушение на сбыт наркотиков в крупном размере).

Статистика раскрываемости наркотических дел растет, а наркодилеры остаются в тени, проходя в уголовных делах как «неустановленное лицо».

Пострадавшими в данной ситуации становятся сами закладчики, осужденные на сроки, зачастую большие, чем дают за убийства.

По просьбе героев текста их имена изменены

«Им хочется красиво жить»

19-летний сын Алисы из Ярославля мечтал поступить на факультет прикладной информатики, но не добрал баллов по ЕГЭ. Молодой человек решил пойти работать и поступать в следующем году. Закладчиком ему предложил стать друг, которого он знал с детства.

«Друг из благополучной семьи, мама адвокат. Он сказал моему сыну, что деньги хорошие, попадаются только дурачки или те, кто связываются не с тем магазином, — те, кого сдают.

“А у меня такой хороший магазин. Я занимаюсь давно, и мне ничего за это не бывает”, — говорил его друг», — рассказывает Алиса.

От заманчивого предложения успешного друга сын Алисы отказаться не смог и вскоре стал работать вместе с ним.

«Я думаю, что еще повлияло то, что он закончил школу, попытался устроиться работать в одно место, в другое. Сначала в ларек, ремонтировать телефоны. Не знаю, сколько у него там денег оставалось, после того как он на проезд тратил. Потом у нас же все-таки Ярославль.

Здесь зарплаты 12—15 тысяч. Люди работают за эти деньги. Везде копейки, а тут вот появился такой мальчик, симпатичный, успешный, при деньгах, и предложил легкий заработок. Все это от безысходности в какой-то степени.

Всем им хочется красиво жить, а не у всех родителей есть возможность такую жизнь обеспечить».

Как позже объяснила следователь, сына Алисы и его друга выслеживали какое-то время, ждали, пока при них появится определенный вес. Задержали обоих, при себе у них были закладки. Благодаря тому, что была подписана «досудебка», дали по пять с половиной лет.

Алиса просила друзей сына и одноклассников присутствовать на суде, чтобы молодые люди увидели своими глазами, что бывает за такие преступления и как это опасно.

«Нам кажется, что это все касается самых неблагополучных семей, что с моим сыном такого случиться не может. А на самом деле попадаются как раз ребята благополучные. В зоне риска каждый может оказаться». По мнению Алисы, российская наркополитика сделала из таких мальчишек, как ее сын, козлов отпущения.

«Я считаю, что должен быть более индивидуальный подход в политике государства в сфере наркотиков. Потому что ребята 18-19-летние идут на большие сроки наравне с наркобаронами. Такого быть не должно. Детей сидит очень много.

Больше половины колонии по 228 статье, и еще больше тех, кто идет по 228.1 статье — закладчики». Перед задержанием сын Алисы успел пересдать ЕГЭ по математике, набрал нужные баллы и поступил в вуз, но учиться там уже не сможет.

«В колониях мальчики не могут учиться дистанционно. Ведь, чтобы выйти по УДО, нужно обязательно работать. Вот и получается, что они выходят из тюрьмы без образования. Кому они потом нужны?» — сокрушается Алиса.

«Я им сказала: нормальный парень, отпустили бы»

Два с половиной года назад жизнь Анны (имя изменено) из небольшого сибирского города рухнула. Ее 18-летний сын Ваня был арестован по обвинению в сбыте наркотиков.

Как узнала потом женщина, закладчиком сын стал на третьем курсе нефтегазового колледжа.

«Он начал искать работу, потому что на третьем курсе загруженность по учебе стала меньше. Сначала помогал дрова разгружать», — рассказывает Анна.

Молодой человек всегда пытался подрабатывать: мыл машины на автомойке по 12 часов. На заработанные деньги купил айфон.

«У нас как раз с мужем в тот год было 20 лет свадьбы. Он хотел дорогой станок папе купить. Я спрашивала: “Ваня, но где взять такие деньги?”  — “Ну я же сейчас, мама, на работу буду устраиваться”. Он летом еще познакомился с девушкой, в ноябре хотели поехать на концерт в Новосибирск», — вспоминает Анна.

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

29 сентября 2018 года в четыре часа дня Ваня вышел из общежития. При себе у него было несколько закладок с наркотическими веществами.

Вскоре он заметил машину Росгвардии, которая ехала за ним. Он ускорил шаг, по дороге начал выкидывать закладки. Сотрудники полиции его догнали, наркотические вещества собрали и положили ему обратно. Ваня сразу во всем признался.

Приехав в город, где учился сын, Анна попросила о встрече с теми, кто задерживал ее ребенка. Ей отказали.

«Прошло всего три недели, как он приехали, и его задержали. Конечно, это была провокация. Откуда они знали, что он закладчик? Вот идет подросток, нормально одетый, средь бела дня, ну пошел быстрым шагом, мало ли кто куда торопится? Следователь мне потом говорила: «Я им сказала: “Нормальный парень, отпустили бы”». До сих пор эти ее слова стоят в ушах».

Суд длился два месяца. Ваню приговорили к шести с половиной годам колонии.

«В суде мне хотелось кричать: “Остановитесь, что вы делаете?” Я рыдала. Судья мне на это: “Мы сейчас вас выведем из зала”. Я до последнего не верила, что можно взять и вот так 18-летнего ребенка со всеми положительными характеристиками запереть рядом с насильниками и убийцами».

Сейчас Анна описывает историю своего сына в соцсетях, чтобы информировать родителей и предостеречь детей.

«Если бы я знала это все, я могла бы оградить своего ребенка. Об этом нужно рассказывать в школах. Сын мне сказал: “Мама, я знал, что нарушаю закон, но не думал, что за такое может грозить от 10 до 20 лет. Я думал: возьму — просто отнесу, и все. Я же насильно в рот никому не пихаю эти наркотики”. А я вообще ничего об этом не знала, пока не столкнулась сама».

«Двухминутные преступники»

Сын Зинаиды никогда не доставлял ей проблем: не было жалоб со стороны учителей, и в плохих компаниях замечен не был.

«Всех его друзей я знала, даже родителей друзей. Когда он ушел после девятого класса в медицинский колледж, я переживала, что он может связаться с кем-то неподходящим. Но ничего такого не случилось. Оказывается, чтобы влезть в плохое, не нужно никаких компаний», — рассказывает женщина.

Осенним днем 2018 года юноша вышел из дома в четыре часа дня и больше не вернулся. Его и еще одного молодого человека задержали сотрудники полиции по обвинению в сбыте наркотиков.

«Он получил СМС-сообщение, в котором было указано место, где можно взять наркотики. И они с другом пошли. Это было запланированное мероприятие.

В уголовном деле написано: от момента начала наблюдения за ними до того, как они подняли сверток, прошло две минуты. Такие “двухминутные преступники”.

Следователь нам потом сказал, что уверен, что сами оперативники это все подстроили», — рассказывает женщина.

Сына Зинаиды и его друга приговорили к восьми годам лишения свободы. Для Астрахани, где за подобные преступления дают в среднем 9-9,6 лет, это считается мало. На заседании судья размахивала Уголовным кодексом и кричала: «Вы зарабатывали такие деньги и не могли себе позволить купить УК или скачать за 30 рублей?» Но никаких денег на счетах или еще где-то у молодого человека не было.

«Все время анализирую, что я пропустила, как могла догадаться. Но не было ни одного признака: никаких денег, никаких дорогих вещей, одежды. Пара брюк да три свитшота», — говорит Зинаида.

На вопрос, зачем он это сделал, сын Зинаиды ответил, что хотел заработать и помочь семье. «Он сказал: “Мам, я хотел, чтобы ты на море съездила”. Потом добавил: “Мама, я дурак”. Сейчас он очень жалеет. Ему теперь до 27 лет за это расплачиваться».

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

Зинаида считает, что срок, который дали ее сыну, неоправданно высок. Женщина уверена: чем больше срок, тем выше стена непонимания между молодыми людьми и государством.

«Сын мне говорит: “Мама, вот почему он убил, а у него срок семь лет? А я никого не убил, я только поднял этот пакетик. А мне столько же сидеть и даже больше”. Он согласен, что он виновен, но не понимает, почему такая жестокость. Получается, наше правительство вырабатывает у них к себе ненависть», — говорит Зинаида.

«Никто из нас не говорит, что наркотики — это хорошо»

18-летний Максим и еще два его друга работали закладчиками вместе. Максим выполнял роль оператора: координировал действия друга, который отвечал за раскладку, и выгружал фотографии закладок в сеть. Всех троих задержали с разницей в сутки.

«Этот парень разложил 23 пакета, семь у него осталось. Все это он сфотографировал и отправил Пете, а Петя уже нашему Максиму. Парня сняли с автобуса оперативники: целая спецоперация в масках по задержанию подростка. Сережу забрали в отделение возле “Макдоналдса”, а третьего увели прямо с выпускного», — рассказывает мать Максима Ирина.

Как позже узнала женщина, сын хотел заработать денег, чтобы доказать свою независимость родителям и жить самостоятельно, снять квартиру.

«Они думали, что просто в интернете сидели и ничего руками не трогали. За это их не арестуют. Так размышляли. Юношеский максимализм, ветер в голове. Хочется всего и сразу», — говорит Ирина.

Дело Максима вызвало большой резонанс в родном городе: увольнение судьи, апелляция, приговор менялся трижды. Максиму и его двум друзьям дали по 7,5 лет. Но прокуратуре такое наказание показалось излишне мягким.

«Первая судья посчитала, что все эти 23 пакета, которые они разложили, и семь, которые остались, — это все один эпизод. Сбыт считается тогда, когда координаты уходят к неустановленному лицу. У нас же не было никакого покупателя, был неоконченный эпизод. А в апелляции они взяли и разделили все на разные эпизоды».

Вскоре после первого суда был новый, который изменил приговор с 7,5 лет до 13,5. Ирина продолжила борьбу, чтобы решение было пересмотрено. Верховный суд просьбу удовлетворил. Срок изменили до 6,5 лет.

В колонии Максим похудел с 69 килограммов до 49 при росте 176 сантиметров. Ему поставили диагноз — нервная анорексия на фоне адаптации.

«У нас был домашний арест. Его буквально вытащили из-под одеяла и в колонию увезли. Когда я приехала его навестить, глаза у него были как у сумасшедшего. Было заметно, что не в порядке с головой. Мы добились лечения, он пил антидепрессанты», — рассказывает Ирина.

Чтобы привлечь внимание к проблеме закладчиков, Ирина и другие матери, чьи дети осуждены по статье 228.1, подготовили обращение, адресованное спикеру Госдумы Вячеславу Володину, представителям силовых структур и президенту России Владимиру Путину. В письме матери просят включить впервые осужденных по статье 228 в амнистию к 75-летию Великой Победы.

«Мы собрали анкеты всех парнишек: возраст, успехи, фотографии. Устроили флешмоб с плакатами в разных городах. Мы хотим, чтобы 228 статью внесли в амнистию. Никто не говорит, что наркотики — это хорошо. Мы никого не оправдываем.

Никто не просит отпустить их, просим хотя бы смягчить немного срок. Дети все как на подбор из нормальных семей. Все они учились хорошо: у них есть сертификаты, грамоты, награды, медали, кого только среди них нет.

Почему нас всех записали в отбросы? Вы дайте им шанс», — говорит Ирина.

В акции принимают участие родители из Санкт-Петербурга, Ярославля, Туймазы (город в Республике Башкортостан), Сузуна, Астрахани и других городов страны.

«Мы все это делаем для того, чтобы такого не повторилось, чтобы другие дети и родители не попали в нашу ситуацию. А нас осуждают, обвиняют, что воспитать не смогли. Большинство не понимает сути — мы сами ничего не знали об этом. Поэтому сейчас даем эту информацию другим, но натыкаемся на непонимание и осуждение».

Иллюстрация: Влад Милушкин для ТД

Залина Каширская, адвокат:

Вопрос с закладчиками крайне сложный.

В определенных кругах бытует мнение, что существует некое «соглашение» между реальными сбытчиками (теми, кто привозит, расфасовывает и передает товар закладчикам) и некоторыми представителями правоохранительных органов.

Выглядит это примерно так: правоохранительные органы не трогают непосредственно наркоторговцев, а наркоторговцы отдают взамен тех самых закладчиков под статью. То есть курьеры в данной истории — разменная монета.

Источник: https://takiedela.ru/2020/05/materi-protiv-228/

«Он попросил привезти ему шоколад и конфеты. Он это очень любил», — говорит Марина Копытина, с трудом переставляя тяжелые пакеты с продуктами.

В ее маленькой кладовке хранится еще сорок килограммов заранее купленного на несколько миллионов провианта: коробки с печеньем, сухое пюре, супы быстрого приготовления, приправы, с десяток пачек чая… Она не запасается на зиму, а просто на днях собирается на длительное свидание к своему сыну в исправительную колонию под Ивацевичами № 22 «Волчьи норы». Ее Борис, как и еще 900 человек, отбывает там наказание по так называемой наркотической статье 328 Уголовного кодекса .

— Это все еще нужно переложить из заводской упаковки в прозрачные пакеты, — пытаясь сдержать слезы, рассказывает обязательную процедуру мама.

https://www.youtube.com/watch?v=Tweb_R6loKE

К таким поездкам она готовится каждый квартал на протяжении последних двух лет. Если ничего не изменится, то дежавю будет продолжаться еще шесть с половиной. Суд дал ее сыну восемь лет колонии усиленного режима.

Но мама с таким жестким приговором не согласна и вину своего сына не признает. И вместе с другими родителями-единомышленниками она решила бороться за справедливость.

Сегодня в Гродно с этой целью создается новое «Движение матерей 328».

— Я решила отстаивать своего ребенка и хочу добиться пересмотра дела. Некоторые говорят, что это может навредить моему сыну еще больше. Но куда уже хуже.

Журналисты TUT.BY съездили в Гродно, где создается новое движение, чтобы поговорить с матерями и узнать их личные истории.

Как год условно превратился в восемь с половиной лет колонии усиленного режима

Семья «наркобарона» живет в общежитии. В небольшой комнате — компьютерный стол, секция и диван. Как напоминание мама повсюду расставила фото сына.

— Он попал за решетку в 19 лет, а если ничего не изменится, выйдет только в 27. Это поломанная жизнь, — размышляет Марина, перебирая в руках фото своего сына. — Он у меня уже попросил привезти ему энциклопедию школьника. Говорит, будет перечитывать, потому что начал забывать там даже элементарное.

И это еще притом что в 2013 году ее Борис оканчивал химический колледж в родном Гродно и собирался поступать в университет. Но неожиданно для всей семьи эти планы пришлось отложить как минимум на восемь лет.

В 2010 году в окружении сына Марины Бориса появился новый друг Алексей. Музыка их связала. Мама уверена, что именно этот человек и подставил ее ребенка.

Началось все пять лет назад, с того что Алексей попросил у Бориса 200 евро. Их парню на день рождения подарили родственники. После разговора с мамой он согласился дать приятелю взаймы на пару недель. Но деньги тот не возвращал несколько месяцев.

— Я уже тогда сказала Борису, что если он не будет возвращать, то я просто буду звонить родителям Алексея и с ними об этом разговаривать, — вспоминает Марина.

Но сам Леша предложил другой сценарий. Он позвал Бориса на кофе в одно из местных кафе. Но вместо денег принес на встречу блокнот, в котором было спрятано четыре свертка марихуаны.

— Алексей сказал моему сыну, что этот блокнот нужно передать другому парню. Мол, он завтра зайдет, все заберет и вернет долг. Сам он не мог все сделать якобы потому, что уезжал в Польшу, — вспоминает мама. — Боря согласился. Он явно знал, что в том блокноте. Потому что он даже не понес его в квартиру, а спрятал на пожарном кране на коридоре.

На следующий день к Борису действительно пришел человек «за товаром». Правда, без денег. И вместо четырех свертков забрал из блокнота только два.

А за остальным вернулся уже на следующий день, но уже вместе с милицией и прослушкой.

После той спланированной сделки тогда парень стал подозреваемым в сбыте наркотиков со всеми вытекающими последствиями. По этому уголовному делу проходило три человека.

— Тогда нам попался очень грамотный и человечный судья. Он нашел в материалах следствия множество нестыковок. В протоколах даже даты не совпадали, налицо были провокации, — рассказывает Марина. — Тогда суд признал, что дело отчасти сфабриковано. Тогда мой сын получил всего два года условно по первой части 328-й статьи. Это хранение наркотиков без цели сбыта.

«Покупателя» отправили на несколько лет так называемой химии. А «посредник» Алексей отделался условным сроком. Тем не менее с наркотиками он не завязал и несколько раз попадался правоохранителям. Но, несмотря на это, оставался на свободе.

Марина с сыном остались довольны приговором. Пускай и несправедливый, по мнению мамы, но все же условный срок ей казался меньшим из зол в этой ситуации. Но через год прокуратура решила, что фигуранты дела получили слишком мягкое наказание, и своим решением отправила дело на пересмотр.

В материалах дела за год все осталось по-прежнему. Изменился только судья, который изменил приговоры. Борису приписали цель сбыта и дали 8,5 лет колонии с конфискацией имущества, «покупателю» — восемь лет. В то же время «посреднику» Алексею наказание смягчили — прежние пять лет условно сократили до трех.

— И это притом что пока шел суд, Алексея задерживали в состоянии наркотического опьянения. И в тот момент у него при себе была доза «опасного химического вещества», как говорилось на процессе, — рассказывает Марина. — Но его адвокат настаивал, что его подзащитного просто обкурили в какой-то компании, а найденные наркотики просто подкинули. Суд принял эти доводы.

Судья после этого процесса сразу уволился. Прокуратура, от районной до генеральной, потом ходатайствовала о том, что вынесенный приговор несправедлив. Но Верховный суд оставил все без изменений.

Сейчас Алексей на свободе. Он выкладывает в своих социальных сетях фотографии наркотиков и памятки с информацией, чем отличается эффект от разных видов марихуаны.

— После истории с Борисом за последние два года с подачи этого Алексея за наркотики посадили еще троих человек. А сам он до сих пор на свободе, — не понимает несправедливости мама. — Его постоянно задерживают. Но всегда оказывается, что он ни в чем не виноват, а его просто постоянно обкуривают и обговаривают.

Марина догадывается о причинах. Говорит, избежать реального наказания ему позволяют хорошие связи родственников.

Борис потом признался маме, что несколько раз в компании действительно курил травку. Но, по словам мамы, продажей наркотиков никогда не занимался.

— Если бы я знала, что мой сын действительно продавал наркотики, то я бы ничего сегодня не делала. Заслужил — получи заслуженное наказание. А так это дело шито белыми нитками. И я буду бороться, — с уверенностью говорит Марина.

Мама осужденного: «Я не говорю, что нужно всех оправдывать и отпустить в зале суда…»

Съездив несколько раз на длительное свидание к сыну, Марина поняла, что не она одна считает несправедливым приговор своему ребенку. Год назад в колонии она познакомилась с Ларисой Жигарь. Ее сын Максим также сидит в тюрьме за наркотики. Вместе родители собираются возглавить «Движение матерей 328».

— Есть много случаев, когда детей подставляют и сажают потом ни за что. И наша главная цель — им помочь. Сделать так, чтобы именно несправедливые приговоры были пересмотрены, — объясняет Лариса.

— Нас некоторые обвиняют, что мы решили отмазывать таким образом своих детей-преступников. Но это не так. Мы тоже против наркотиков.

И наше движение будет заниматься профилактикой, что прописано в уставе, который мы подготовили.

Лариса Александровна одна из первых среди родителей осужденных по так называемым наркотическим статьям решила открыто отстаивать свою позицию, общаться с чиновниками и писать им письма. За это другие мамы из нового движения даже прозвали ее «наша атаманша».

— Я не лезу в политику, потому что очень далека от этого. Но с несправедливостью по отношению к своему ребенку я буду бороться, — говорит Лариса. — Я не говорю, что нужно всех оправдывать и отпустить в зале суда. Но наказание часто несоразмерно преступлению. Нельзя всем давать одинаковые сроки.

Руководитель движения говорит, что основной контингент колонии «Волчьи норы» — это молодежь от 18 и, если старше, то совсем немного. Сроки по 328-й статье начинаются от 8 лет. Лариса уверена, что многие из заключенных получили их по глупости. Всему виной — юношеский максимализм.

Разговор прерывает звонок сына. Оказывается, заключенным разрешают раз в неделю 10 минут поговорить с домом.

— Мороженое тебе везти? Чипсов тебе привезти всяких разных? — обсуждает мама с сыном предстоящее длительное свидание.

Но радостная улыбка после разговора с Максимом одномоментно стирается, когда мама начинает вспоминать подробности его дела.

Ее история, как и у новой подруги Марины, начинается с того, что сын связался с неправильной компанией. В свои 18 Максим решил заняться пленочной фотографией и через социальные сети искал себе единомышленников в родном Гродно. Нашел. Вместе они ездили за город снимать красивые пейзажи. И там же на природе собирали дикорастущую коноплю.

— Я потом узнала, что его друзья были уже наркоманами с 6-летним стажем.

Как выяснилось позже, парень сушил ее у себя на балконе. А когда родители возвращались домой, быстро сворачивал все в трубки из-под обоев.

Вечером 5 октября 2012 года к ним в квартиру пришли с обыском. В постановлении было написано, что дело в наркотиках.

— Максим зашел вместе с милиционером. Я у него тогда спросила: «Что это такое? У тебя что, есть наркотики? Так если они у тебя есть, отдай их», — вспоминает Лариса.

Он и отдал два пакетика с высушенной дикорастущей коноплей — это 147 граммов травки. Но, по словам Максима, они с друзьями собирали ее для себя. Он признался маме, что пару раз покурил. Творческая молодежь так искала вдохновение. Но суд решил, что травку молодой человек хранил с целью сбыта. Более того, сбывал.

Итог — восемь лет и один месяц лишения свободы. Другие фигуранты дела обошлись меньшими или даже условными сроками. Мама связывает это с тем, что ее сын единственный из обвиняемых, кто тогда отказался сотрудничать со следствием.

— Максиму навешали кучу статей, в том числе организацию притона. Но на тот момент в нашей четырехкомнатной квартире проживали я с мужем, Максим, старший сын, дочь, у которой на тот момент было трое детей, и мой папа. Поэтому дома он, если бы и захотел, не смог бы покурить. Это же запах. И соседи бы заметили, — уверена Лариса Жигарь.

По словам матери, во время допросов следователи силой выбили из ее сына признательные показания. Потом и он, и свидетели на суде все отрицали. Но эти доводы в расчет никто не принял.

— Если бы его поймали с поличным или доказали вину, то я бы не выступала против. Но так — вынуждена бороться.

Глядя на фотографии сына, расставленные среди икон на секции в зале, Лариса Александровна говорит, что согласилась бы и с тем, если бы ее сыну не приписывали сбыт наркотиков, а осудили только за хранение.

На первых порах несправедливость приговора ее Максиму признали и правозащитники: они нашли в материалах дела много противоречий и бездоказательных обвинений.

Но конечная инстанция — Верховный суд — с их доводами не согласился.

— Там несколько человек проходили по делу. Но у всех часть первая и меньшие сроки, потому что суд решил, что они хранили марихуанну для себя, а мой сын собирался ее продавать. Поэтому у него восемь лет.

Один из тех парней специально снял квартиру, чтобы с друзьями там курить, а притон в итоге организовал мой сын у нас дома, — перечисляет спорные, по ее мнению, результаты следствия Лариса Жигарь.

— На него повесили буквально все, и он сейчас сидит за всех своих так называемых друзей.

В ноябре будет уже три года, как Максим сидит в тюрьме, ему зачли год, проведенный под стражей, во время следствия. За это время парень успел прямо в колонии выучиться на портного.

— У него и в тюрьме нашлись друзья. Он всегда был человеком, — говорит Лариса. — Для меня, несмотря ни на что, он не изменился: где-то повзрослел, поумнел, возмужал, но все такой же мальчишка, как и раньше. Максим там заводила. Он оптимист. Если опустить руки и сидеть ждать, то будет очень тяжело. Был бы виноват — это одно. А так…

Мама рассчитывала, что за примерное поведение ее сын может выйти из тюрьмы раньше положенного срока. Но в декабре президент подписал «антинаркотический» декрет № 6, который отменил по 328-й статье и УДО, и амнистию, и замену режима.

— Когда его закрыли, то у меня давление было 240 на 180. Это было уже критическое состояние. Я думала, что уже вообще не выживу, — со слезами на глазах вспоминает Лариса. — Но потом я решила, что руки не опущу никогда. Потому что хуже, чем есть, уже не будет.

От группы в соцсетях — к настоящей борьбе

Пока «Движение матерей 328» — это закрытая группа в одной из социальных сетей, в которую записалось около 350 человек.

— Мы переписываемся здесь, делимся новостями… Кто-то пишет, как съездил на длительное свидание, что стало нельзя везти в передачах, — рассказывает Лариса.

Совсем скоро родители несправедливо осужденных, по их мнению, детей собираются подавать документы на регистрацию новой общественной организации. Документы уже готовы.

На общем собрании в августе Ларису Жигарь избрали руководителем. Свой офис она организовала в пока пустующей комнате сына Максима. На стенах — символичные фотообои в маки.

— Мы считаем, что права наших детей нарушены. Во-первых, несправделивые приговоры, во-вторых, наши дети не подлежат ни УДО, ни амнистии. Зачем человеку, который, может, один раз оступился по глупости, ломать всю жизнь, — не понимает Лариса.

— А еще по 105-й статье наркозависимые не имеют право получить образование или профессию в колонии. Почему такая несправедливость.

Они садятся в 20 лет на большие сроки, а потом выходят, а у них здесь ни семьи, ни образования… Как они будут жить?!

Юристы организации «Регион 119» уже 5 лет работают с решениями судов. И есть прецеденты пересмотра дел. Правда, случается это нечасто.

Руководитель правозащитной организации Алена Красовская-Касперович говорит, что «Движению матерей 328» для достижения своих целей не хватает грамотных юристов, которые будут работать с делами и отстаивать осужденных в установленных законом рамках.

— Еще мне бы очень хотелось, чтобы члены движения реально посмотрели на случившееся с их близкими.

Потому что, например, довольно часто встречающееся утверждение: мой ребенок не виноват потому, что контрольную закупку у него осуществлял завербованный милицией наркоман — может вызвать только недоумение, — говорит правозащитница.

— Другой вопрос — соответствие наказания тяжести преступления или нарушения, допущенные на этапе расследования или судебного рассмотрения. Вот с этим и надо бороться, этому и должно, с моей точки зрения, уделяться основное внимание.

Правозащитники говорят, что ежегодно в Беларуси выносится три-четыре процента несправедливых приговоров. По «наркотическим» статьям та же статистика.

Источник: https://news.tut.by/society/467490.html

Ваши права
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: